«Мне страшно даже думать о том, что будет, если я сдамся». Янис уже долгое время борется за то, чтобы дочь могла жить с ним. 0
Когда взрослые разрывают отношения, нередко болезненно затрагиваются и интересы детей. Настоящая удача, если родители способны поставить интересы ребёнка на первое место и действовать в соответствии с ними, а не исходя из взаимной злости, однако, к сожалению, на практике так происходит не слишком часто.
И ещё один аспект — замечено, что в вопросах ухода за ребёнком в большинстве случаев предпочтение отдаётся матерям, что закономерно, однако моё внимание привлекла одна история, в которой, по крайней мере со стороны, разумнее было бы доверить заботу о ребёнке отцу, но, к сожалению, учреждения всё затягивают и не готовы это признать.
Своей историей поделился отец Янис, который уже долгое время борется за то, чтобы его 10-летняя дочь могла жить с ним. Мужчина убеждён, что именно такое решение в данном случае будет лучшим для ребёнка, и готов обосновать это историями из жизни.
«Как же можно отнять ребёнка у матери?»
Сначала Янис рассказывает предысторию. Совместная жизнь с матерью его дочери Патриции [чтобы защитить ребёнка от нежелательной публичности, имя изменено] закончилась уже некоторое время назад — когда дочери было 1,5 года. После расставания ребёнок остался с матерью, потому что у самого Яниса была сменная работа, которую было трудно совмещать с круглосуточной заботой о дочери.
Поскольку они жили в Риге и сравнительно недалеко друг от друга, больших проблем не было — Патриция неделю жила у мамы, а неделю — у папы. Так и прошли первые годы.
Этот ритм немного нарушился, когда в 2017 и 2018 годах Янис по работе несколько месяцев находился за границей, однако всё остальное время было так, как договорились — неделя у одного, неделя у другого.
Спустя какое-то время отношение изменилось: «Она начала чинить мне препятствия для встреч с дочерью. Бывало, даже по пять дней не отвечала, когда я спрашивал о дочери, поэтому я решил обратиться в суд по поводу обеспечения общения, позже дошло и до судебного разбирательства об определении места жительства, потому что мои жизненные обстоятельства наладились, и Патриция очень хотела жить со мной».
В какой-то момент дочь отказалась ехать обратно к матери, поэтому уже с 16 марта полностью живёт только у своего отца:
«Начали “всплывать” всякие интересные вещи, дочь рассказала, что мама её била, в том числе по лицу, ремнём, книгой. Я был встревожен, поэтому мы подключили и полицию,
где мать дочери, правда, утверждала, что ничего такого не было. Неужели ребёнок это выдумал?
Сейчас мы подключили также службу защиты детей и сиротские суды, обжаловали решение суда и ждём, что будет дальше, потому что, к сожалению, временным решением место жительства определили с матерью, а ребёнок категорически отказывается. Сейчас просим изменить это решение, стараемся как-то добиться всего этого в интересах ребёнка. Есть ощущение, что совершенно никого не интересует вникнуть и выслушать. Всё происходит по принципу: как же можно отнять ребёнка у матери?»
Также в социальной службе, куда отец обратился за помощью, ему якобы указали — пока нет официального заключения полиции о насилии, они ничего предложить не могут.
Единственное учреждение, которое отец хвалит, — это Рижский сиротский суд: его специалисты также разговаривали с Патрицией, приезжали посмотреть место жительства, казались заинтересованными и в интересах ребёнка.
«Похоже, мама Патриции постепенно начинает понимать, что приказами и ненавистью чего-то добиться будет трудно, поэтому недавно предложила встретиться с Патрицией и вместе куда-нибудь сходить поесть. Теоретически я не могу ей этого запретить, поэтому пообещал поговорить с дочерью. Дочь отказалась, но я, не зная, как правильно поступить, обратился в сиротский суд. Они были готовы вмешаться», — рассказывает Янис.
Слушая рассказ Яниса, постоянно приходит в голову мысль — если бы ситуация была обратной, если бы отец ребёнка был жестоким, если бы ребёнок не хотел к нему идти, неужели и тогда учреждения принимали бы такие решения?
А как тем временем чувствует себя Патриция? «В повседневной жизни она спокойна, но чувствуется, что очень переживает из-за ситуации. Как только мы упоминаем вопрос о будущем месте жительства, она становится грустной, подходит обнять меня и нынешнюю жену, говорит, что любит нас. О будущем переживаем все».
Важно также добавить, что у дочери диагностирован СДВГ, пока она жила у матери. Это, по-видимому, выглядит как последствия хронически переживаемого стресса: «Дочь прекрасно умеет удерживать внимание даже часами на вещах, которые ей нравятся. Я не хочу, чтобы ей приходилось жить с матерью-деспотом, потому что это рано или поздно, скорее всего, приведёт дочь к депрессии. Сейчас так много молодых людей совершают самоубийства, и неудивительно — я сам теперь вижу, как мало людей готовы услышать переживания ребёнка. Мне страшно даже думать, что будет, если я сейчас сдамся».
Слова ребёнка нельзя игнорировать
Представитель Яниса, юрист Артур Курбатов, считает, что в этом деле центральный вопрос — не взаимный конфликт взрослых, а то, действительно ли на практике реализуется принцип наилучших интересов ребёнка. Он подчёркивает: если ребёнок неоднократно говорит, что ему страшно, не хочет возвращаться к одному из родителей и рассказывает о возможном насилии, учреждения должны воспринимать это как серьёзный сигнал опасности.
В то же время юрист указывает, что никого нельзя признавать виновным только потому, что высказаны утверждения о насилии. Слова ребёнка должны быть объективно, профессионально и бережно проверены. Однако, по его мнению, проблема возникает в тот момент, когда между автоматической верой и полным игнорированием не находится ответственный средний путь.
«Если ребёнок неоднократно рассказывает, что ему причиняют вред, боится возвращаться и последовательно выражает одну и ту же позицию, это серьёзный сигнал опасности, а не неудобное препятствие в споре взрослых», — говорит Курбатов.
Особенно критично юрист оценивает то, что суд отказался временно определить место жительства ребёнка с отцом. Юридически это означает «заявление отклонено», однако в жизни ребёнка, по его мнению, такое решение означает обязанность вернуться к лицу, о возможных насильственных действиях которого ребёнок сам рассказывал и к которому категорически отказывается идти.
Курбатов также указывает на процессуальный эпизод после подачи частной жалобы. В ней в одном из ходатайств из-за очевидной описки был указан неправильный пол родителя, хотя из общего содержания жалобы, как утверждается, было ясно, что временное место жительства ребёнка просили определить с отцом. Казалось бы, мелочь, небольшая ошибка, но, по словам юриста, суду понадобилось 11 дней, чтобы из-за этой ошибки оставить жалобу без движения. Он подчёркивает, что точность документов важна, однако в делах о правах детей формализм не должен задерживать рассмотрение вопроса по существу.
Юрист также указывает на противоречия в вопросе временных алиментов. По его словам, суд в решении сам указал, что встречный иск матери получен 12 февраля, однако алименты взысканы уже с 10 февраля. Кроме того, с марта ребёнок фактически живёт с отцом, который обеспечивает повседневный уход, однако на отца одновременно возложена обязанность платить матери временные алименты в размере 288 евро в месяц.
Курбатов не утверждает, что каждая ошибка суда является дисциплинарным проступком, однако считает, что в делах о правах детей суд и вовлечённые учреждения должны реагировать особенно тщательно и быстро. По его мнению, этот случай заставляет задать более широкий вопрос — способна ли система увидеть ребёнка за документами, сроками и формальными ошибками.
«Наилучшие интересы ребёнка — это не декоративная фраза, — подчёркивает юрист. — Они должны быть видны в том, насколько быстро проверяется возможная угроза, насколько серьёзно воспринимается мнение ребёнка и не становится ли техническая ошибка важнее безопасности самого ребёнка».
Сиротский суд: предпочтение не отдаётся ни матери, ни отцу
Представители Рижского сиротского суда, комментируя ситуацию в целом, указывают, что сиротский суд не имеет права раскрывать третьим лицам обстоятельства конкретных семейных дел, содержащиеся в них персональные данные или принятые процессуальные решения. Такая информация имеет ограниченный доступ.
В то же время в сиротском суде поясняют, что в спорах о месте жительства ребёнка, отдельной опеке или праве на общение окончательное решение принимает суд, а сиротский суд в рамках своей компетенции участвует в оценке интересов ребёнка. В таких процессах могут привлекаться и другие специалисты, в том числе психологи, если это необходимо для полноценной оценки ситуации ребёнка. На продолжительность процесса может влиять необходимость получения доказательств, заключений специалистов и всесторонней оценки всех обстоятельств.
Представители сиротского суда подчёркивают, что нормативные акты не предусматривают предпочтения одному из родителей по признаку пола. И мать, и отец имеют равные права и обязанности по отношению к ребёнку.
В каждом деле оценивается способность каждого родителя обеспечить ребёнку безопасность, эмоциональное и физическое благополучие, стабильную среду и уход, соответствующий интересам ребёнка. Следовательно, вопрос о том, с кем из родителей ребёнку было бы лучше, всегда является индивидуальной оценкой, а не предположением о роли матери или отца.
В учреждении также указывают, что длительные конфликты родителей могут создавать для ребёнка дополнительную эмоциональную нагрузку, поэтому в случае разногласий родителей прежде всего призывают использовать внесудебные решения, например медиацию или поддержку психолога. Если у кого-то из родителей есть опасения за безопасность или благополучие ребёнка, об этом следует немедленно сообщить компетентным учреждениям, приложив факты и доказательства, чтобы ситуацию можно было оценить и принять решения, соответствующие интересам ребёнка.
Суд раскрывает мало
Я хотела узнать и соображения суда. Заместитель председателя Рижского районного суда Вита Вятере, отвечая на вопросы по конкретному делу, указывает, что суд не может предоставлять третьим лицам информацию из гражданского дела, рассматриваемого в закрытом судебном заседании.
Закон ограничивает круг лиц, которые имеют право знакомиться с материалами такого дела, поэтому просьба предоставить информацию об обстоятельствах конкретного гражданского дела не может быть удовлетворена.
В то же время Вятере в общем поясняет, что в ходе судебного разбирательства мнение ребёнка выясняют специалисты соответствующего сиротского суда или приглашённые эксперты. Это мнение доводится до сведения суда и учитывается при принятии решения.
Комментируя вопрос о движении частной жалобы, представитель суда указывает, что апелляционная жалоба должна быть сформулирована точно и понятно, чтобы её нельзя было трактовать по-разному, в том числе из-за возможной описки. Что касается сроков принятия решений, Вятере поясняет, что для судьи данное гражданское дело не является единственным делом, связанным с правами детей, поэтому рассмотрение таких дел планируется с попыткой сбалансировать правовые интересы всех участников процесса.
Таким образом, суд не комментирует содержание конкретного гражданского дела, одновременно подчёркивая, что мнение ребёнка в судебном процессе выясняется при посредничестве компетентных специалистов и что процессуальные документы должны быть сформулированы точно.
Выводы?
Выслушав рассказ Яниса, получив комментарии юриста, сиротского суда и суда, остаётся ощущение, что оправданий много, но не возникает уверенности, что интересы ребёнка поставлены на первое место и что ради них каждая из сторон готова сделать максимум. А ведь именно так и должно быть в государстве, которому небезразлично его будущее.
P.S. Если и у тебя есть какая-то история, которой стоило бы поделиться, с удовольствием выслушаю и напишу, напиши мне на [email protected]!
