Становится ли прокуратура PR-платформой? Адвокат резко оценивает действия генерального прокурора по делу деревообработчиков 0
В деле лесопромышленников сейчас много внимания уделяется тому, вправе ли правительство отменять решения, принятые предыдущим правительством. Однако начинать следует с самого существенного вопроса — был ли вообще изначально выбранный генеральным прокурором юридический инструмент подходящим для той цели, которой пытались достичь протестом, сообщает присяжный адвокат Янис Дзанушканс.
16 июня 2026 года генеральный прокурор Арминс Мейстерс подал в Кабинет министров протест, потребовав отменить с момента издания два протокольных решения Кабинета министров от 19 декабря 2023 года и 25 июня 2024 года, которыми была допущена корректировка цен на пиловочник в долгосрочных договорах с лесопромышленными предприятиями. Генеральная прокуратура считает, что эти решения были противоправными, в том числе потому, что у Кабинета министров и Министерства земледелия не было правового основания принимать решения по оперативной хозяйственной деятельности AS “Latvijas Valsts meži” (далее — LVM).
Прокуратура также указала на возможное несоответствие регулированию государственной поддержки коммерческой деятельности и оценивает, что в результате реализации решений доходы LVM сократились на десятки миллионов евро.
О самой возможной противоправности можно и нужно дискутировать. Однако совершенно иной вопрос — юридическая исполнимость протеста. И именно здесь, на мой взгляд, выявилась существенная проблема.
Протест — это не судебное решение. Статья 19 Закона о прокуратуре предусматривает, что протест прокурора подаётся в отношении принятых органами государственного управления, предприятиями, учреждениями, организациями и должностными лицами юридических актов, не соответствующих закону. Учреждение обязано рассмотреть протест и проинформировать прокурора о результате. Если протест отклоняется или на него не даётся ответ, прокурор может обратиться в суд с заявлением об отмене незаконного акта.
Это означает очень простую вещь — протест сам по себе не является судебным постановлением и не является исполнительным документом.
Юридическая функция протеста состоит в том, чтобы добиться того, чтобы соответствующее учреждение само устранило выявленное нарушение. Если этого не происходит, следующим шагом является суд. Поэтому было бы неправильно создавать впечатление, что протест генерального прокурора автоматически обладает такой же юридической силой, как судебное решение. Это не так.
В данном случае проблема ещё существеннее — что именно отменять?
Сама Генеральная прокуратура публично указала, что протест требует отменить протокольные решения Кабинета министров «с момента издания». Однако одновременно сама прокуратура публично описала, что эти решения уже исполнены.
В результате спорного решения LVM в первом квартале 2024 года продавала древесину по скорректированным ценам, что, по расчётам прокуратуры, привело к снижению прибыли на 7,44 миллиона евро. В свою очередь, в результате решения 2024 года корректировка цен была продолжена, что привело ещё к снижению прибыли на 29,63 миллиона евро. Кроме того, в марте 2025 года были изменены эксклюзивные договоры, и прокуратура оценила ещё 12,28 миллиона евро недополученных доходов по поставкам, предусмотренным на 2025–2026 годы.
Следовательно, речь идёт не о решении, которое сегодня ещё только ожидает исполнения. Речь идёт о решении, правовые и фактические последствия которого уже давно наступили. И именно здесь начинается существенное юридическое различие.
Закон об административном процессе предусматривает, что в случае отмены административного акта суд может определить, с какого дня акт считается отменённым, а если его исполнение уже началось, суд может также указать, каким образом должны быть устранены последствия исполнения.
Это очень важное регулирование, поскольку оно показывает: проблема уже исполненного противоправного решения не может быть решена просто фразой «отменить решение».
Если состоялись сделки, изменились договорные отношения, произведены платежи, получена экономическая выгода и возникли права третьих лиц или их правомерные ожидания, тогда вопрос уже не только в отмене самого первоначального решения. Необходимо также решить все вызванные им последствия. Тем более что незаконность в процессе принятия решения ещё должна быть доказана в установленном законом порядке.
Именно поэтому публично высказанный премьер-министром Андрисом Кулбергсом аргумент о том, что правительство не может просто отменить уже полностью исполненное решение, не является юридическим абсурдом или уклонением от ответственности, как это пытаются представить отдельные политики. В оценке, цитируемой Latvijas Sabiedriskais medijs, Кулбергс прямо указал, что решение исполнено и поэтому необходимо выяснить, каков юридический механизм разрешения такой ситуации. Если решение Кабинета министров под руководством Эвики Силини как тогдашнего премьер-министра было противоправным, это не означает, что нынешнее правительство может «вернуть время назад».
В связи с этим после указания Кабинета министров на невозможность исполнения поданного протеста 20 августа 2026 года генеральный прокурор обратился в Конституционный суд. С просьбой признать недействительными с момента издания оба пункта протокольных решений Кабинета министров. Следовательно, вопрос, который ранее прокуратура предлагала решить Кабинету министров, теперь передан на оценку суда.
Здесь необходимо разграничить два вопроса.
Первый — были ли решения Кабинета министров противоправными?
На этот вопрос ответ может быть «да», если суд установит, что у Кабинета министров не было компетенции решать такие вопросы или были нарушены иные правовые нормы. Именно на такие нарушения и указывает прокуратура. Однако эту позицию прокуратуры ещё предстоит оценить суду. Но этот вопрос уже не является только теоретическим, поскольку при обращении генерального прокурора в Конституционный суд было указано, что оспариваемые протокольные решения Кабинета министров были приняты без содержащегося в законах делегирования на отчуждение имущества публичного лица по цене, которая была ниже предусмотренной в гражданско-правовых договорах.
Второй — как правомерно устранить последствия противоправного решения, если таковое имело место?
И здесь ответ уже не так прост. Если, например, государственное капитальное общество уже заключило или изменило договоры, поставило товар, получило оплату, коммерсанты уже воспользовались полученным экономическим преимуществом и период, в течение которого решение применялось, завершился, то сегодняшним голосованием Кабинета министров невозможно физически изменить сделки, совершённые в прошлом.
Может потребоваться устранение последствий договоров, взыскание убытков, возврат незаконной государственной поддержки коммерческой деятельности или иная правовая процедура. Однако это уже совершенно иной юридический процесс.
Поэтому, на мой взгляд, слабейшее место позиции прокуратуры не обязательно заключается в юридическом тезисе о том, что первоначальные решения могли быть противоправными. Слабейшим местом была выбранная конструкция правовой защиты — требовать от Кабинета министров отменить уже исполненные решения с момента их принятия, не объясняя, каким именно образом этим действием будут устранены фактические и правовые последствия.
Однако после обращения генерального прокурора в Конституционный суд наиболее существенный вопрос уже не только в исполнимости протеста, но и в том, какие юридические последствия такое решение Конституционного суда повлекло бы в отношении уже исполненных решений, заключённых и изменённых договоров, полученных коммерсантами экономических преимуществ и возможного возмещения причинённого государству ущерба.
Прокурор — не суд. Кабинет министров — не суд. И голосование политического большинства — не судебное решение. Если прокуратура считает, что решение правительства противоправно, а правительство с этим не согласно, спор должен быть передан в суд.
Поэтому уже изначально гораздо более логичным юридическим путём было бы сосредоточиться на судебном разбирательстве о законности решений и, при необходимости, — на устранении последствий, а не создавать в публичном пространстве впечатление, будто правительство просто обязано исполнить требование прокурора.
В настоящее время прокуратура сделала то, что предусматривает статья 19 Закона о прокуратуре, — вопрос передан на оценку суда. Поэтому дальнейшая дискуссия уже касается того, сможет ли выбранный вид судопроизводства — заявление в Конституционный суд и само требование — породить практические правовые последствия в отношении уже состоявшихся сделок.
И здесь начинается вопрос о публичной активности генерального прокурора в связи с конкретным уголовным процессом
Это уже моя профессиональная оценка, а не проверяемый факт о субъективной мотивации генерального прокурора.
Мне трудно принять, что генеральный прокурор при своей юридической компетенции не осознавал, что отмена двух- и трёхлетних, фактически исполненных решений правительства «с момента издания» не является простым административным актом, который можно решить одним голосованием Кабинета министров.
Именно поэтому у меня возникает вопрос — почему была выбрана именно такая форма протеста и почему она так широко коммуницировалась публично? Этот вопрос не является малозначительным. У прокуратуры очень широкие и существенные полномочия, однако прокуратура никогда не была и не должна быть политическим игроком. Её авторитет основывается не на громкости пресс-конференций, а на юридическом качестве процессуальных действий.
И в последнее время публичная коммуникация генерального прокурора создаёт всё более сильное впечатление, что генеральный прокурор необычайно ориентирован на публичную коммуникацию и реакцию общества. Само по себе это не является нарушением.
Генеральный прокурор имеет право информировать общество о работе прокуратуры. Однако существует очень существенная граница между информированием общества и использованием юридического действия как инструмента публичной коммуникации.
В деле лесопромышленников эта граница, на мой взгляд, стала особенно неясной. Судебная система никогда не должна быть PR-платформой. И проблема не только в одном протесте.
Сам Закон о прокуратуре устанавливает, что прокурор должен принимать решения самостоятельно, основываясь на своём убеждении и законах, соблюдая законность. Это означает, что главная обязанность прокурора — выбирать юридически наиболее эффективный, а не публично наиболее громкий инструмент. Особенно важно это в случае генерального прокурора, поскольку его действия воспринимаются как сигнал всей системе прокуратуры.
Если обществу сообщается, что выявлено противоправное решение правительства, возникает следующий, гораздо более существенный вопрос: каковы будут практические последствия? Будут ли возвращены деньги? Будут ли устранены последствия договоров? Будет ли решаться вопрос о возможном возврате необоснованной государственной поддержки коммерческой деятельности? Будут ли конкретные последствия ответственности должностных лиц? Потому что обращение в Конституционный суд — это существенный процессуальный шаг, однако само по себе оно ещё не отвечает на все эти вопросы.
Поэтому, на мой взгляд, в данном случае вопрос уже не только в публичном или юридическом эффекте протеста. Теперь общество вправе ожидать, чтобы судебное разбирательство в Конституционном суде имело ясный и практически осуществимый результат.
Я не ставлю под сомнение, что в деле лесопромышленников необходимо установить истину. Если должностные лица государственных учреждений приняли противоправные решения, причинив государству ущерб в десятки миллионов евро, это чрезвычайно серьёзный вопрос.
Государственный контроль публично указал, что механизм поддержки привёл для LVM к снижению доходов примерно на 49,4 миллиона евро, а Генеральная прокуратура в марте 2026 года начала уголовный процесс по факту возможных преступных деяний, связанных с этой ситуацией.
Однако именно поэтому я уже изначально ожидал бы от генерального прокурора максимально точной юридической конструкции, а не такого юридического инструмента — протеста, исполнение которого уже изначально является проблематичным.
Если решение противоправно — это должно быть доказано в суде. Если государству причинён ущерб — он должен быть возмещён. Если должностные лица нарушили закон — они должны быть привлечены к ответственности. Это и был бы результат правового государства.
Теперь, когда ситуация перешла на следующую стадию — с обращением генерального прокурора в Конституционный суд, дальнейший вопрос заключается уже не столько в формальном исполнении протеста в Кабинете министров, сколько в том, сможет ли судебная оценка обеспечить также устранение тех правовых и фактических последствий, которые уже возникли в результате принятых решений.
На мой взгляд, сила генерального прокурора не в том, насколько громко он может заявить о каком-либо выявленном противоправном решении. Сила генерального прокурора в том, способен ли он добиться юридически устойчивого результата. И в деле лесопромышленников этот результат ещё предстоит достичь.
Автор: присяжный адвокат Янис Дзанушканс.
